Разговоры о вечности. Запросто.
К 75-летию новосибирского художника
Владимира Петровича Мандриченко

Неподвижно висит
Темная туча в полнеба...
Видно, молнию ждет.

Это хокку, трехстишие Мацуо Басё, знаменитого японского поэта XVII века. С него я и начну рассказ об известном новосибирском художнике Владимире Петровиче Мандриченко. Выбор этого стихотворения не случаен. Во-первых, потому, что в творчестве нашего 75-летнего юбиляра поэзии Басё отводится заметное место. Во-вторых, именно это трехстишие напомнило мне шуточную, более чем двадцатилетней давности, компьютерную работу-анимацию другого известного новосибирского художника – Михаила Казаковцева. Сюжет этого, ловко нарисованного, ролика таков: на лавочке сидит грустный человечек, похожий на Мандриченко, и думает думу. Дума изображается в виде символических пузырей-облачков, медленно поднимающихся от головы Владимира Петровича вверх. Постепенно эти облачка превращаются в большую темную тучу. Затем сверкает молния, и из этой тучи идет дождь. Естественно – прямо на грустного художника. Хочу отметить, что когда создавался этот нехитрый мини-мультик, никто и думать не думал о каком-то там Басё. А вот погляди ж ты, как все обернулось! Это я не в том смысле, что над головой Петровича (так, чаще всего, именуют его между собой коллеги) сгущаются тучи, а в смысле, что все в этой жизни, так или иначе, приходит к каким-то логическим стыковкам, как бы зацикливается.

	В.П. Мандриченко
	Листы из серии «Разговоры запросто. Посвящение Басё». 2020–2023
	Собственность автора

А пока идут семидесятые годы. Мандриченко только-только вернулся из Москвы, где учился в полиграфическом институте на «художника книги» у больших мастеров этого искусства – А.Д. Гончарова и В.Н. Ляхова. Приехал с твердым желанием реализовывать полученные знания и накопленное умение, удивлять сибиряков классными книжными иллюстрациями. Решив сразу брать быка за рога, отправился в Западно-Сибирское книжное издательство. Но полиграфические возможности издательства оказались более чем скромными: желтая бумага, некачественная печать, ограниченные возможности графических приемов. Первая и последняя оформленная им в этом издательстве книжка называлась «Милые роботы» и, со слов самого Владимира Петровича, выглядела жутко. Перед разочарованным иллюстратором встал вопрос выбора своего дальнейшего творческого пути. Помогло общение с местными художниками-сценографами, они посоветовали заняться театральным плакатом. В Новосибирске тогда жанр этот был в зачаточном состоянии, но надо же было с чего-то начинать.  Своим крестным отцом на этом поприще Владимир Мандриченко считает театрального художника Роберта Акопова, который в 1970 – 1980-е годы активно сотрудничал с новосибирскими театрами. Принял участие в становлении молодого плакатиста и другой известный сценограф – Тимур Дидишвили, тоже трудившийся в те годы в Новосибирске. С их подачи Володя сделал несколько заказных плакатов к спектаклям – и, как ни странно, успех не заставил себя ждать: цикл броских, растиражированных и, как сейчас сказали бы, креативных работ художника сразу же стал заметным явлением в культурной жизни столицы Сибири. Один из таких удачных листов – созданный в 1980 году плакат к спектаклю театра «Красный факел» «Синие кони на красной траве» по пьесе М. Шатрова.

	В. П. Мандриченко
	Фото О. Шабинского

 

 

 

Но еще раньше, в 1977 году, Володя создал, как я считаю, свой шедевр – авторский (то есть сделанный не по заказу, а по собственной инициативе художника) плакат к спектаклю «Марютка» по повести Бориса Лавренёва «Сорок первый». Остановлюсь на нем подробнее. Надо сказать, что творчеству Мандриченко всегда были свойственны перфекционизм и педантичность. И в этом плакате они проявились, как говорится, во всей красе: здесь присутствовали и скрупулезная работа аэрографом, и подробнейшая «анатомия» винтовки в разрезе, и изящное, выполненное от руки, шрифтовое решение. Но это все из категории «как» сделано, это все – ремесло, хотя и завораживающее. А что же именно заложено в идее плаката, в том самом креативе, какой смысл раскрывает это многодельное «как»? Вот тут, по-моему, был придуман гениальный ход: сорок пустых гильз, изображенных в верхней части композиции, и один настоящий (абсолютно реальный, металлический) патрон в патроннике винтовки! Этот «живой» патрон хотелось потрогать! Понятно, что такой плакат – штучный, выставочный, не предназначенный для тиражирования. К тому же, делался он не по заказу какого-либо театра, а как чисто творческая работа, впервые показанная на крупной зональной (теперь они именуются региональными) выставке в 1980 году в Барнауле. Помню, какое сильное впечатление произвела на меня эта работа. Сейчас она находится в коллекции Новосибирского художественного музея.

А уже в 1981 году Владимир Петрович становится членом Союза художников СССР. Отмечу, что в начале восьмидесятых годов я и сам увлекся искусством плаката и наши творческие пути с Мандриченко наконец-то пересеклись. Это было замечательное время! Плакат как вид графики стремительно набирал обороты во всем мире. Разумеется, и в нашей стране тоже. Стали проводиться конкурсы театрального, политического, социального плаката – международные, всесоюзные, всероссийские. Желающих попробовать свои силы в этой привлекательной форме оказалось немало и в нашем городе.  Вокруг нас с Володей образовалась целая творческая группа молодых новосибирских энтузиастов-единомышленников. Кажется, Георгию Товстоногову принадлежат замечательные слова: «Единомышленники не те, кто думает одинаково, а те, кто занимается одним делом». Пусть сегодня это звучит несколько высокопарно, но данный тезис в те годы стал негласным девизом нашей «могучей кучки». Мастерская у Володи находилась в небольшом полуподвальном помещении, но, несмотря на свои скромные размеры, она превратилась в место общения молодых плакатистов, в место, где рождались, обсуждались и реализовывались плакатные идеи. Это была своего рода творческая Мекка, где мы, каждый по-своему, «занимались одним делом»!

	Плакат к спектаклю «Синие кони на красной траве» по пьесе М. Шатрова. 1980
	В. П. Мандриченко

 

 

 

В советское время у художников (в основном – членов СХ) была уникальная возможность: по рекомендации местных организаций Союза художников выезжать в Дома творчества или, по-простому, на творческие дачи. Такие дома-дачи были организованы по всему Советскому Союзу. Заезды туда осуществлялись, как правило, каждые два месяца! Под руководством опытных мастеров «дачники» занимались творчеством в различных видах искусства, а их проезд туда-обратно, проживание и питание финансировало государство. В 1983 году у Володи появилась возможность отправиться на «плакатный заезд» во всесоюзный дом творчества «Паланга», а он, в свою очередь, выхлопотал в новосибирском отделении Союза художников путевку и для меня (я тогда еще не был членом Союза).  Поездка очень сблизила нас в творческом плане. Кроме того, она позволила мне лучше узнать Володю как человека – мы же фактически постоянно были вместе, работали в одной, выделенной нам, мастерской. Помню, именно там, в Паланге, он поразил меня своим творческим фанатизмом – «пахал» практически круглые сутки, не выпуская из рук свой любимый аэрограф (для тех, кто не в курсе, – это небольшой пневмоинструмент для локального распыления краски). В нашей столовой Володя появлялся через раз, а иногда и в течение дня почти ничего не ел. Периодически я приносил ему еду прямо в мастерскую, но он к ней не притрагивался. Вечером, когда я уходил спать, Володя продолжал корпеть над своим листом оргалита. Замечу, что в докомпьютерные времена плакаты рисовались художниками исключительно вручную, на грунтованных листах оргалита, гуашевыми или темперными красками. Так вот, возвращаясь поутру в мастерскую, я обнаруживал Володю все перед тем же листом оргалита, который он продолжал самозабвенно «мандронить» (термин, придуманный новосибирскими художниками и обозначающий тщательный и многодельный труд над тем или иным произведением). На мое замечание о том, что он неоправданно жестоко изнуряет свой организм, маэстро отвечал со свойственным ему черным юмором: «Я так ненавижу свой организм, что изнурять его доставляет мне огромное удовольствие!» Когда же Петрович иной раз все-таки спускался из мастерской в столовую, находившуюся на первом этаже здания, все присутствующие там художники устраивали ему шуточную овацию. А однажды утром, войдя в нашу мастерскую, я обнаружил, что перед Володей лежит совершенно чистый белый лист оргалита, тот самый, над которым он так скрупулезно колдовал и который самоотверженно «мандронил» несколько недель!  Струей горячей воды из-под крана все было смыто! И он спокойно принялся все делать заново. С нуля. И не зря – этот его плакат по окончании работы был отправлен на международный конкурс на Кубу, где получил престижный приз! Ну а виртуозное владение аэрографом снискало Володе заслуженную славу среди «дачников», и некоторые коллеги из нашего заезда даже обращались к нему с просьбой «пройтись рукой мастера» по их работам.

	Плакат к спектаклю «Марютка» по повести Б. Лавренёва «Сорок первый». 1977
	В. П. Мандриченко
	Новосибирский государственный художественный музей

 

 

 

Там же, на прибалтийской творческой даче, Володя соорудил себе довольно экстравагантные шлепанцы. Конечно, все мы, работая в мастерских, пользовались удобными домашними тапочками или сандалиями – как никак, целый день на ногах. Но для Володи такое решение было слишком тривиальным. Он раздобыл деревянные брусочки, приклеил к ним пластины-подметки, все из того же оргалита, приспособил веревки-шнурки – и получились своеобразные котурны (вот они будущие восточные мотивы!), на которых он довольно ловко перемещался по всему зданию, звонко цокая по каменным плитам пола. Всем было слышно – идет Мандриченко! Кстати, и замысловатый мольберт в его новосибирской мастерской тоже был не покупной, а сделанный своими руками: как он трансформировался и функционировал, было понятно только одному Володе.

Перестройка внесла существенные коррективы в творчество плакатистов. Поначалу мы оказались востребованными, и перестроечный плакат «кормил» многих авторов, «прировнявших перо к штыку». Были даже заказы из столицы. Но такая лафа длилась недолго, со временем актуальность политического плаката сошла на нет. Театральный плакат тоже зачах, театрам в те годы жилось не сладко. Страна стала как бы менять свою как бы политико-экономическую парадигму, приступила как бы к строительству как бы капитализма, стало непонятно – кого критиковать, кого хвалить…

В эти годы Володя пытается найти новые формы и темы в творчестве. В 1987 году он, совместно с известной художницей Татьяной Владовой, придумывает проект-лабораторию «Выставка восьми»: приглашаются восемь совершенно разных и по жанрам, и по стилям художников, которым предлагается выставить все, что они захотят, без всяких худсоветов и цензуры! Тогда это было весьма смело и необычно! В экспозиции Володя разместил цикл своей станковой графики в очень оригинальном (опять же авторском) оформлении: рукодельные рамы состояли из каких-то реечек и веревочек (как когда-то «дачные» Володины котурны), это выглядело своеобразно и придавало картинкам, помещенным в них, дополнительный шарм. В итоге выставка действительно получилась яркой и незаурядной, имела большой успех у публики, были даже некоторые «тёрки» с властями… Но, несмотря на успех этой первой «Восьмерки», Володя в 1989 году по приглашению друзей уезжает «проветриться» в Канаду. Вторая «Восьмерка» в 1990 году проходит уже без него. А он проводит на чужбине целых три с половиной года!  В 1994 году Петрович возвращается в родные пенаты, правда, уже совсем в другую страну – в Российскую Федерацию. Канада, с так любимым Володей хоккеем, осталась в прошлом. Началась новая жизнь в новом государстве.

	Бумеранг. Плакат. 1980
	В. П. Мандриченко
	Новосибирский государственный художественный музей

 

 

 

Период «постмандриченко» охарактеризовался появлением живописных работ с элементами сюрреалистической направленности. Конечно же, с прежней скрупулезностью и с непременным изобразительным перфекционизмом, которые свойственны были когда-то его плакатам. Кстати, к живописи Владимир Петрович пристрастился все в той же самой Канаде, так что поездка прошла, в общем-то, не зря. Продолжил он заниматься и графикой. Было осуществлено несколько заметных проектов. Так, в середине девяностых он выставил цикл графических миниатюр «Цветаева – Волошин. Живое о живом» в Новосибирской государственной публичной научно-технической библиотеке. В двухтысячные годы состоялся авторский проект «Открытки». В это же время художник участвует в международных форумах визуальной культуры «Карикатурум», организуемых художественным музеем города Сургута, где в 2008 году получает первую премию, а в 2014 году – специальный приз. С большим успехом проходит его персональная выставка живописи и графики в известной новокузнецкой галерее «Два Суворова». Около трех лет отдает он преподаванию дисциплины «Плакат» в Новосибирском государственном художественном училище. И, чтобы подчеркнуть диапазон разносторонней деятельности Мандриченко, добавлю, что еще до поездки за рубеж Владимиру Петровичу пришлось какое-то время побыть главным художником Новосибирского художественного комбината. Правда, по словам самого Мандриченко, это работа требовала большой эмоциональной отдачи, к которой он не был готов. А после того как художественный совет комбината, членом которого, по должности, являлся и сам Владимир Петрович, раскритиковал работу одного из скульпторов и тот, в сердцах, грохнул двухметровую глиняную фигуру об пол, Мандриченко ушел с поста главного художника комбината. Вот такая витиеватая творческая одиссея выпала на долю героя нашего очерка.

Ну а теперь конкретно о работах. На персональной выставке «Разговоры запросто» в Новосибирском художественном музее, приуроченной к 75-летию Мандриченко, экспонировался холст 2019 года со странным названием «Принцесса Рыба». Поначалу, как это часто случается с работами Владимира Петровича, любуешься внешней стороной картины – глядишь, как она сделана. Потом начинаешь вникать в смысл, понимать, что хотел показать автор. И тут выстраивается целая цепочка умозаключений. Начнем с того, что в этом сюжете художник отталкивается от библейских принципов бытия: есть мир земной (дольний) и есть – небесный (горний). В земном мире миряне живут обычной жизнью, в том числе и добывают себе пропитание (в данном случае – ловят рыбу). Именно из таких простых рыбаков были первые ученики Христа (первозванный апостол Андрей и брат его Петр). В горнем же мире, по словам самого автора, он расположил Деву Марию, прижимающую к груди рыбу, как бы защищая ее от этих самых рыбаков. Рыба, как известно, – раннехристианский символ Спасителя, и в греческом написании слово «рыба» («ихтис») является своего рода аббревиатурой, которая расшифровывается как «Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель».  

	Принцесса Рыба. 2019
	В. П. Мандриченко
	Собственность автора

 

 

 

Кажется, что в подобном же философском ключе решена и работа «В круговороте», написанная в 2010 году. Та же изысканная, почти рембрандтовская, цветовая гамма, те же горний и дольний миры. В нижней части холста какие-то люди производят какие-то непонятные, если вообще не бессмысленные, действия: кто-то пашет море, кто-то мнит себя лидером, а, может, даже богом и ведет куда-то несуществующую толпу, размахивая то ли белым флагом, то ли факелом. А в верхней (горней) части полотна некие загадочные наблюдатели с нескрываемой иронией отслеживают эти действия. И тут невольно закрадывается сомнение – а тот ли это горний мир, который описан в Библии? Не имеет ли место здесь коварная подмена – ведь дьявол кроется и проявляется в мелочах. Что, если этот круговорот жизни не божественный, а дьявольский?! И именно дьявол со своими клевретами и водит за нос этих простых людей, провоцируя их на бессмысленные действия?

Библейские сюжеты, пропущенные через мандриченковское видение, часто принимают неожиданные трактовки. Как пример – его холсты «Ной» и «Возвращение блудного сына». Здесь автор предоставляет зрителю возможность самостоятельно додумывать (или придумывать) развитие сюжета, предлагает ему сотворчество как бы «запросто», но далеко не просто. Аналогичной загадкой представляется работа 2004 года «И приплыл корабль». Изобразительно она близка вышеупомянутым сюжетам и в то же время по названию перекликается с известной, не менее загадочной, кинокартиной Федерико Феллини «И корабль плывет». Мне очень нравятся такие параллели, но комментировать их я не рискну. Сам же автор объясняет подобные свои фантазии так: «Моя живопись – это неоконченные пьесы, они должны жить дальше и развиваться самостоятельно».

	В круговороте. 2010
	В. П. Мандриченко
	Собственность автора

 

 

 

На мой вопрос – почему в его работах так часто появляются сюжеты, связанные с Востоком, в частности, с Японией, с японской поэзией, Владимир Петрович ответил так: «Мне интересна эта страна не из праздного любопытства, мне близка философия ее художников и поэтов: простые и точные формулировки, глубокие мысли в очень коротких стихах, мудрые названия, в которых присутствуют тишина и покой. А тишина, покой, созерцательность – для меня неотъемлемые спутники творчества. Так, исходя из этих принципов, придумались групповые выставки под названием «Ко дню рождения японского императора», проходившие в 2011 и 2012 годах в залах ГЦИИ (ныне ЦК19), так родились и мои сюжеты, посвященные японскому поэту Мацуо Басё, показанные на выставке в художественном музее.  Я не иллюстрирую конкретные события или стихи, я импровизирую на тему, как это делают музыканты в джазе. Я даю названия своим работам, отталкиваясь от этих восточных трехстиший или отдельных их строк. Иногда сам придумываю словесные стилизации в таком же духе. Ну вот, например, есть у меня работа, называется «У подножия однажды». Привычнее читается «Однажды у подножия». Однако это сводит ситуацию к банальной прямолинейности, типа «как-то раз у подножия горы». Но когда я говорю «у подножия однажды», я предполагаю, что термин «однажды» – это существительное, и то, что изображено на картине, происходит у подножия этого «однажды». Вот так. Совсем иной смысл и совсем иной взгляд. И зритель видит уже совсем другую картину».

Вообще графический цикл Владимира Петровича, посвященный Мацуо Басё и широко представленный на персоналке в художественном музее, кажется мне одной бесконечной (если не сказать вечной) его картиной. Нет, такая моя позиция ни в коей мере не обесценивает работы мастера, не сводит все к банальному штампу. Тут, скорее, уместно сравнение с созерцанием бесконечного пейзажа за окном движущегося поезда. Герои художника как бы перемещаются по переходящим с одного листа на другой горным пейзажам, легко и виртуозно выполненным в карандашной графике. Недаром у работ этого цикла нет отдельных названий, только посвящение великому Мацуо Басё.

«Сухой» художественный материал – цветные карандаши – один из любимых ныне Владимиром Петровичем. Когда-то он виртуозно владел техникой аэрографирования, сейчас столь же волшебно использует карандаш и бумагу. Мягкие цветовые переходы, гиперреалистический штрих, почти растворяющиеся в формате листа летящие или застывшие, словно по команде «замри!», фигуры. Где все это происходит? С кем? Когда? Ни конкретных временных рамок, ни конкретной географии. Вечность. Как сказал бы по такому случаю все тот же Мацуо Басё:

Ночная тишина.
Лишь за картиной на стене
Звенит-звенит сверчок.

Картина эта, конечно же, кисти Владимира Мандриченко. И называется она «Чаепитие в Токио». Правда, непонятно – как она попала в XVII век? Кстати, тогда Токио еще носил название Эдо.